Блич. Душевные истории

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Блич. Душевные истории » Прошлое » Новое назначение


Новое назначение

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

Название: Новое назначение
Дата и время событий: Дата: сразу после назначения Заэля Апорро Восьмым Эспада. Время: около четырех дня
Место событий: Лаборатория Заэля
Погода: В Уэко все спокойно
Участники: Ннойтора Джируга, Заэль Апорро Гранц
Суть происходящего: После назначения Гранца в Эспаду, бывший Октава приходит поздравить нынешнего с этим событием
Порядок написания постов: Заэль Апорро Гранц, Ннойтора Джируга
Предыдущий эпизод: -----
Последующий: -----

Отредактировано Szayel Aporro Grantz (2011-01-01 23:46:50)

0

2

При любом ремонте самым дорогим расходным материалом являются нервные клетки. Эту немудреную истину Заэль Апорро, как никто другой смог почувствовать на себе, когда он получил новую лабораторию. Ученый уже радостно потирал руки, предвкушая интересную работу, горел энтузиазмом, и как на крыльях летел в вновь обретенный храм интеллекта, но не тут-то было. Когда Гранц узрел, в каком состоянии находится лаборатория, то крылья беспомощно повисли, а энтузиазма поубавилось. В целом, беглый осмотр показал, что помещение в хорошем состоянии, но, во имя всего пустого, чем тут занимались раньше?! Сей бардак может быть можно было сравнить с нашествием варваров или же последствием вечеринки одиннадцатого отряда в увольнительной, но увы, Заэль Апорро о таких характеристиках не знал. Он просто зло скрипнул зубами и помянул меносов и их личную жизнь, не смутившись тем фактом, что размножаются эти создания совершенно иначе.
Только со стороны кажется, что руководить каким бы то ни было процессом гораздо проще, чем в этом процессе участвовать. На деле же, когда приходится управлять толпой фрасьонов, пусть и очень полезных в качестве закуски, но при этом обделенных интеллектом, все удовольствие как-то улетучивается. В руках неуклюжих созданий некоторые реактивы запросто могли превратиться в орудие массового поражения, если их неосторожно встряхнуть или, не дай провидение, уронить! Ценные приборы, практически без исключения любовно сконструированные самим Заэлем Апорро были ценны, как зеница ока, и за ними Гранц следил особенно внимательно.
Несмотря на жесткий контроль, без происшествий все же не обошлось. Были разбиты вдребезги несколько наборов реторт, одна из которых содержала неизвестный даже Заэлю реактив. Жидкость, пузырясь, неаккуратной лужей расползлась по бетонному полу. Пол не пострадал, а вот на органику реактив действовал иначе. Заэль, рассердившись на неловкого фрасьона, приложил того так, что бедняга, пролетев значительное расстояние, приземлился в самую лужу. Судя по тому, как быстро реактив проел плоть фрасьона, это был очень интересный препарат и жаль было его разлить. Но, опять же, вопли пострадавшего оказали положительную мотивацию на всех прочих, и дальше процесс пошел относительно спокойно.
Разобравшись с царившим бардаком, Заэль удовлетворенно оглядел обставленное по своему вкусу помещение. Теперь минутная передышка – и можно заняться настоящим делом. Такой простой план! Жаль, что ему так и не суждено было сбыться!

+4

3

Коридоры Уэко Мундо никогда не были слишком узкими. В них всегда свободно гулял серый, пропахший песком и унынием, ветер и под их сводами редко пересекалось больше, чем две живые души. Однако обычно хватало одного его присутствия, чтоб монолитные стены как бы съёживались, стесняясь того, что не могут создать пространство настолько же безграничное, как обсидиановый купол неба мира Пустых и бескрайняя серая пустыня. Быть настолько же просторными, как..
Фига се хоромы…
Цепкий взгляд окидывает более чем высокие потолки подземного каземата. А ведь это только преддверие. Чистилище перед входом в святая святых..
Даже внешне масштабы белой крепости поражали любого. Но именно здесь каждый дюйм не просто подчеркивал сдержанное, суровое величие обители нового владыки монохромного мира, но и натуру своего хозяина. Размах во всем, за что бы он не брался.
Губы кривятся в презрительной ухмылке. Заэль.. Нашел-таки лазейку, крыса. Даже во время их вынужденного союза Ннойтору до боли в зубах бесил нарциссизм этого надменного розоволосого арранкара с глазами законченой бляди. Хренов перфекционист, он всегда пестовал свое бездонное эго. Будь Пятый более склонен к анализу событий, он бы непременно задался вопросом что двигало младшим Гранцем, кроме желания испытать свою новую игрушку.  Однако ему с головой хватило недолгих, но вполне плодотворных переговоров, после которых ученый еще долго ходил, заметно прихрамывая, и очевидного подтверждения тому, что нынешний Октава ничуть не изменился. 
Добро пожаловать в Эспаду, сука.. –  улыбка рассекла тонкие губы, как лезвие – послушную, нежную плоть.
Ничуть не изменился..  Даже грохот распахнутых с ноги дверей, похоже, не заставил его отвлечься от созерцания своего королевства. Ничуть не изменился. И просторные покои, и назначение в Эспаду – все лишь ступеньки, подножный корм для его ненасытного честолюбия. Только вот выскочек здесь не жалуют. Здесь – каждый сам за себя. Осталось только выяснить, понимает ли это его бывший подельник.
- Смотрю, ты так и не научился ценить своих фрасьонов, -  зарождающийся в горле лающий смех боролся за первенство с едкой, как пролитый на пол раствор, привычно-глумливой иронией. – Или скажешь, это на счастье?

+6

4

Беда никогда не приходит одна. Словно было мало того, первый день новой карьеры пришлось угробить на обустройство лаборатории? Теперь вся эта, когда-то великая битва за чистое пространство казалась глупой возней и вообще досадной мелочью по сравнению с новой неприятностью. А она уже возникла на пороге, словно статуя Командора и произвела столько же шума.
Долговязая тощая фигура Ннойторы совершенно не вписывалась в маленький, но безупречный мир, созданный Октавой. Тут все подчинялось только ему одному: по мановению руки из ниоткуда возникали покорные фрасьоны, готовые услужить своему создателю, чего бы тот не пожелал. Коридоры меняли направления, создавая запутанный лабиринт, из которого не найти выхода, если только сам Гранц не сжалится и не выпустит. Да и то, пока дойдешь до выхода нужно избежать множества ловушек.
Квинтой управлять было невозможно. Как подчинишь себе такого? И в лабиринте он не станет блуждать, а скорее проложит себе путь, пробивая стены. И даже если попадет в ловушку, где его разберет на составные части, каждый кусок упрямой плоти будет ползти к виновнику, чтобы вырвать тому горло.
Стерильная белизна лаборатории пахла озоном. Ичимару как-то говорил, что так пахнет после грозы. Приходилось верить на слово – арранкар ни разу не видел этого вживую. Ннойтора среди этого светлого куба смотрелся неуместно. Хотя бы потому, что он всегда пах кровью.   
Гранц не поворачивался, не хотелось смотреть на жутковатый оскал Пятого эспады. Квинта, в свою очередь, продолжал сверлить затылок ученого взглядом единственного глаза, в котором не было ничего, кроме честного безумия. Это порядком нервировало, но показать это – значит дать слабину. А это совершено неприемлемо, особенно сейчас, когда Заэль с таким трудом добился желаемого назначения в Эспаду.
Октава взял себя в руки: мгновение – и выражение недовольства исчезло, будто его стерли. Вот только Ннойтору таим лицедейством не обманешь.
- Зачем пожаловал? – все же повернувшись к гостю, прохладно-вежливо осведомился Гранц, напрочь игнорируя вопрос Квинты. Это, в конце концов, не его дело, пусть лучше за своим присматривает.

+3

5

Вычислительная машина.  Каждая частица гранитного пола, каждый дюйм полированной стали столов, каждый светодиод на приборных панелях – крохотная клетка огромного вычислительного механизма. Искусственного разума, существующего в идеальном симбиозе со своим идеальным хозяином.  Созданного, по его образу и подобию: одного глаза было вполне достаточно для того, чтобы видеть, как под безупречно уложенными розовыми прядями по трубкам нейронов с тихим треском проносятся электрические импульсы, вспыхивают лампочки эмоций, щелкают рычажки адской машины, за секунду просчитывающей миллион вариантов, чтоб, в конце концов,  остановиться только на одном.
Расчетливая зараза..  Даже стоя к нему спиной, младший Гранц оставался актером до мозга кости: отрепетированные до автоматизма, гипнотизирующе-плавные жесты, тон голоса и набор слов, медом текущий в уши и обволакивающий густой сладкой пеленой засыпающий мозг, до неприличия томные взгляды.. Хотя нет. Взгляд – то единственное, что осталось естественным в этом море лоска и нескрываемой, скрытно-искусственной роскоши. Впрочем, не зря кто-то сказал, что актеры находятся на одном социальном уровне с проститутками..
- Да вот, соскучился.. – честная улыбка маньяка вполне красноречиво говорила о том, что врать Пятый научился как завещал не менее улыбчивый наставник Ичимару – от чистого сердца.
Театр.. Огромное стерильное помещение, пахнущее чем-то неуловимым и свежим, с каждой минутой, проведенной в нем, словно въедалось под кожу, перекраивая, преобразовывая, редактируя мысли на свой особый лад. Еще в зародыше убивая поросль правды, запрещая что-либо, кроме наигранных эмоций.
Квинта передернул плечами, сбрасывая невесомое, снежно-серебристое оцепенение, делая шаг во внутрь. Это место – невероятный кукольный театр с идеально-послушными марионетками и безупречным кукловодом. Такой же алчный до новых жертв, как и прожорливая, самовлюбленная сущность последнего. Однако создатель этого притона лжи и логики забыл, что всему выверенному, рассчитанному и рациональному всегда найдется антипод. Одна высокая диссонансная нота, способная разбить тонкую призму упорядоченного, совершенного механизма.
Такое бессмысленное, изящное занятие – играть в прятки с осколками правды, прячась за напускной холодностью или улыбками. Прелюдия в стиле инженю, поверхностно маскирующая откровенную игру в кошки-мышки. Вся эта суета, возня и светские ужимки всегда действовали на бывшего Октаву, как красная тряпка на быка. А нынешнему наоборот – как бальзам на рану. Конечно, в любой другой день Ннойтора бы не стал тянуть и – ближе к делу, ближе к телу, но..
- А ты, смотрю, совсем от рук отбился, - сухой, стрекочущий смешок над самым ухом также неоспорим и очевиден, как факт того, что Ннойтора никогда не ждет разрешения войти. Особенно, если речь идет о старом друге. Заэль может дуться сколько угодно, но запретить ему нагло расположиться в его кресле у колоссального монитора и кучи светящихся кнопок, по-хозяйски закинув ногу на ногу – очень сомнительно. – под боком у Айзена-сама..

+3

6

Проявляющий дружелюбие Ннойтора – зрелище не каждому под силу. К счастью, Гранц уже изучил возможности мимики Джируги, когда еще его язык украшала восьмерка. Именно поэтому его не удивила широкая улыбка, глядя на которую казалось, что если Квинта улыбнется еще чуть шире, то голова треснет поперек.
А вот на фразу «Да вот, соскучился», Заэль чуть было сам не расхохотался. Вот уж действительно, будто старый добрый друг заглянул на огонек. Поболтаешь с таким полчаса, а когда тот уйдет, обнаружишь змею у себя под подушкой. Хотя, нет, это к самому Заэлю. Квинта скорее снесет голову, когда ничего не подозревающий приятель отвернется налить гостю чаю. Гранц видел своими глазами, как Ннойтора это делает - четким движением профессионального дровосека и с огнем мрачного удовлетворения во взгляде. Сразу было заметно – любимым делом занят.
Квинта по-хозяйски расположился в любимом кресле Гранца, не дожидаясь разрешения войти,  и размещая сапожищи в проходе. Не успел Заэль ответить на это своеобразное приветствие, как распахнулась дальняя дверь, откуда вышла шарообразная парочка фрасьонов, вооруженная швабрами. Тело неудачника-адъютанта, а точнее, то, что от него осталось, утащили в морг, и теперь подручные ученого наводили окончательный порядок. Был велик соблазн указать им еще и на незваного гостя, чтобы его тоже вышвырнули из помещения, но, увы-увы. Вместо этого, Гранц натянул маску притворно-вежливого радушия.
На самом деле, было даже интересно, как долго продержится Ннойтора в этой не привычной для него стезе. Больше всего Гранц боялся, что Квинта устанет лицедействовать и, когда это произойдет, лучше всего будет оказаться от него на расстоянии, значительно большем, чем длина его оружия.
Кстати об оружии. Только сейчас Заэль обратил внимание на «спутницу» Ннойторы. Теперь Санта-Тереза приобрела вторую пару лезвий. Страшно было подумать, во что превратится оружие, если его владелец поднимется еще на ступень в иерархической лестнице. Заэль Апорро искренне надеялся, что Джируга явился сюда не для того, чтобы проводить полевые испытания этой модернизации. Гранц может был бы и не против оценить возросшие способности Пятого, но не на себе же! Да и в лаборатории только уборку закончили.     
- Спасибо, что заглянул. – ученый привычным жестом поправил очки на переносице. – мне не хватало того элемента внезапности, который ты привносишь в мою размеренную жизнь.
Заэль опустился на высокий стул и, расправив складки одежды, снова обратился к гостю.
- Меня трогает такое отношение, но неужели только это заставило тебя забыть дикий ветер пустыни и забраться так далеко в недра Лас-Ночес?

+2

7

Тупые несъедобные комки хрен знает чего..
Новые лица всегда интересны при нехитрой игре в выживание. Даже если они заведомо непригодные для восстановления сил. В последнем Ннойтора имел глупость убедиться на личном опыте: похоже, что Заэль пичкал своих мутантов какой-то острохимической дрянью, положительно влияющей только на него самого. От одного воспоминания о попытке сожрать изрядно бесивших, скачущих вокруг своего единственного-неповторимого безмозглых колобков горло до сих пор сжималось в малоприятной конвульсии. А вот сам виновник торжества безмозглым не был: Джируга буквально кожей ощущал его липкий, тягучий, словно карамель, взгляд, прикованный к его неизменной спутнице. Санта Тереза довольно щерилась двойным изгибом лезвий, тихонько вибрируя под таящим на ней томным любованием и растущим желанием Гранца-младшего. Увы, желание заключалось в немедленном изучении объекта. Отсюда можно было заключить, что у Заэля извилина была явно не одна: ему хватало ума держать себя в руках и испытывать нечто сродни благоговейному трепету, и только исподтишка поглядывать на стальную красотку, что в равной степени льстило и раздражало улыбчивую парочке. Щепотки страха, словно острый перец щекочущие обоняние, приятно нежили их самолюбие, сладко нашептывая о том, что ими восхищаются, их опасаются, а это хорошо. Но опыт  и остатки здравого смысла бескомпромиссно напоминали, что этот приятный запах лишь вуаль, - маска, под которой скрывается пусть не слишком сильный, но очень опасный противник. Умный и изворотливый. Умный.. победа над ним будет слаще вдвойне. Но..
- Ты сслишшком много на себя берешь, Заэль, - слоги вязкими шариками угрожающе сладко перекатываются по языку, срываясь с губ так же неспешно, как довольное урчание зверя, раздразненного удушливо-волнующим запахом триумфа и расслабленного настолько, чтобы одним точным броском моментально привести неписаный приговор в исполнение. – Закрыться в четырех стенах – значит решить проблему?
Глухой скрежещущий смешок красноречиво выражал всю небогатую палитру эмоций Пятого: радость, презрение, издевка, снова радость.. Нет, он не ошибался, считая этого патетичного арранкара умным. Более того – ничуть не ошибался, подозревая, что не все так просто в этой монолитной коробке, наполненной усыпляющее размерным жужжанием неизвестных ему приборов и колоннами лелеянных Гранцем реактивов. Но как неразумно считать, что в этом гранитном коконе - не только защита от внешних опасностей, но и рычаг, замыкающий всю систему мира на нем, единственном солнце этого подземного лабиринта.
Иногда Заэль напоминал ему шелкопряда: плел такие тонкие, искусные нити, и радовал, безгранично радовал этим вечно голодного хищника, обитающего в том, что осталось от души его бывшего партнера. Нет ничего прекраснее прозрачной, словно воздух, сети. Но еще более высокое искусство – самому в нее не угодить. С этим искусство сравнимы только слова. И Ннойтора слышал, как хрустит их тонкий ледок под их преувеличенно уверенными ходами.  Пусть он не был мастером игры в софистику, но безотказное чутье и предвкушение забавы не позволяли отступить. Они бродили по телу дурманящим соком, покалывая его и лаская так же приятно, как удары чужого меча. Подгоняя желание скорее закончить эти изустные пятнашки и приступить к тому, зачем он вообще заявился в эту дыру.
- Ты в своей дыре, наверное, и не слышишь, как гудит Лас Ночес о том, что в Эспаде пополнение, - каждое слово – еще один шаг, сближающий хищника и жертву. Еще один крючок передних хватательных лап, вцепляющихся в податливую плоть эгоизма и честолюбия упивающегося собственной минутной значимостью мотылька. – И, похоже, только я догадался принести цветы юбиляру.

+3

8

Заэль чуть нервно дернул плечом. Его никогда не прельщали просторы Уэко Мундо. Все, что там водилось, конечно, представляло интерес, но самому бороздить мир, когда-то полностью монохромный, а теперь искусственно окрашенный яркими до боли в глазах красками, ему было просто-напросто лень. Гранц любил комфорт, а набивающийся в сапоги и одежду песок к таковому было отнести сложно.
Последний раз Заэль Апорро стоял под обсидиановым небом Уэко в тот день, когда экс-Октава, торжествующе ухмыляясь, выкинул за белую стену на серый песок свою давнюю соперницу и двух ее прихлебателей. Долго, правда, ученый там не задержался – общество Ннойторы стало ему в тягость. Тот, впрочем, не был удручен. Он сделал свое дело, напоив долгожданной местью спрятанное под белыми одеждами черное сердце. Последнее, что увидел Заэль, уходя, это сгорбленную фигуру Джируги, выводящую на песке, принесенном из пустыни, какие-то «богохульные геометрические фигуры».
- В Генсее говорят, что дома и стены помогают. Так вот, это действительно так, по крайней мере, для меня. – Произнесенные слова разогнали туман некстати подкравшихся воспоминаний. – И еще я бы попросил называть меня полным именем. Не ты мне его дал, чтобы легкомысленно сокращать себе в угоду.
Заэль Апорро снова поправил очки-маску,  хоть это и не требовалось. Этот жест уже вошел в привычку, а она, как известно, разум глупцов.
Надо избавляться…
А вот слышать о том, что его повышение взволновало арранкарское сообщество, было очень приятно. А еще приятней осознавать, что кое-кто, наверняка, стер в крошку зубы, когда долгожданное место Октавы ушло из-под носа и досталось ему, Заэлю Апорро. Попасть в Эспаду было почетно и полезно, только так можно было продвинуться в этой своеобразной пищевой цепочке. Когда Гранц с триумфом шел в свои новообретенные покои, его провожали тяжелые взгляды, полные зависти и ненависти. Прочая Эспада смотрела с безразличием, только размышляя, сколько продержится на своем посту нынешний Октава. Только один взгляд отличался от прочих – холодное любопытство хищника, оценивающего кто перед ним: очередная добыча или же интересный противник, и обладатель этого взгляда сейчас сидел напротив. Впрочем, Квинта смотрел на каждого через призму собственной силы, и к этому привыкли все обитатели Лас-Ночес.  Но сейчас, вопреки обычаю, Ннойтора льстил и почти этого не скрывал.
Опять ему что-то нужно, как пить дать. – решил про себя Заэль. – Может снова решил шагнуть вверх по карьерной лестнице? Кого на этот раз решил подвинуть?
- Цветы, говоришь? На столике в прихожей, видимо, оставил? – Заэль криво усмехнулся. – Мое возвращение было вполне предсказуемо, и странно было вообще думать, что этого не случится. – Гранц фыркнул, возмущаясь существованию гипотетических сомневающихся. – Хотя, разве можно ждать чего-то иного от жалких недоумков, которые считают, что место в Эспаде само придет к ним в руки.

+3

9

- Именно поэтому Ты трудился не покладая рук, - резкий лающий смех – будто эхо звонкой пощечины. Хотел элемент внезапности, лабораторная крыса? Получи и распишись. А заодно вспомни старое-доброе правило: не расслабляйся. Ни за что и никогда. Конечно, если ты действительно Хочешь выжить.  Согласись, ведь это сладко – бить по разнеженному честолюбию плетью из сырой, давно известной правды. Хочешь продолжения?
- Конечно, эта кучка жалких недоумков не была настолько гениальной, чтоб открывать свой ротик для более тесного общения с тем, кто считает себя хозяином этого чертового замка!
И не нужно дожидаться возмущенных взглядов, заранее заготовленных слов оправдания или не менее колких реплик. Кинта Эспада очень не любит ждать. Единственное, что удерживает его на какое-то время – это привкус удачной игры, остающийся на коже жертвы. Он добавляет их мясу приятный дымчатый налет, так приятно нежащийся чувствительном на языке.  Заэль может сколь угодно играть в калькулятор и разыгрывать свои маленькие пьески. Однако он, как никто другой, должен понимать, что вечный двигатель – категория идеального. А, значит, - невыполнимого. Для него же невыполнимых заданий нет. Хотя бы исходя из той простой истинны, что его желания кто-то может назвать крайне приземленными. Единственное условие – время, которого у Ннойторы более чем достаточно. Но так как тратить его на хитрости, ожидание и прочую возню ему зачастую банально лень, он предпочитает брать все и сразу.
Звук упавшего на пол высокого стула, сиплый скрип вращающегося вокруг своей же оси королевского кресла, звон бьющегося стекла – запоздалые раскаты грома на фоне молниеносного рывка.  Небольшой погром в стерильном, вылизанном до блеска помещении.. Вылизанном. Ннойтора как никто другой знал особые способности розоволосого. Особенно проворность его языка. В обеих смыслах: глядя сверху вниз на прижатого к торцу какого-то тихо гудящего аппарата Гранца он знал – сейчас эта сволочь улыбнется как ни в чем ни бывало и с наслаждением выплюнет ему в лицо какую-то изощренную гадость. Даже не смотря на то, что костлявые пальцы Пятого сжимают его горло и деваться крысенышу особо некуда.
Учащенно дышишь, сука? Нравится, да?! - картечь бессвязных, обрывочных мыслей вырывалась наружу жутковатым приглушенным стрекотанием, подкрепленным буравящим Заэля взглядом полного нескрываемого, радостного безумия. А тот пыхтит, маленький и гордый, менос его за ногу.. Губки поджал, весь из себя недовольный.. И кто-то еще втирал про ханжество. Три хаха, глупая бабочка. И не таких обламывали.
Ладонь уверенно скользнула по складкам хакама младшего Гранца. Надо ли еще ждать, особенно если возмущенное мычание более чем красноречиво..
- Ну что, С-с-сзаэль.., - шипение смешивается с гудением прибора за спиной Восьмого. - Снимай штаны,  буду поздравлять..

+3

10

Только в самый последний момент ученый заметил движение Нноторы, но было уже поздно. Замечтался, Заэль, расслабился… Совсем забыл, каково это иметь дело с такими психами, как Джируга – нервными и с хорошей реакцией. Помнил, не стоял бы сейчас прижатый к столу и в спину бы не врезался острый угол мирно гудящего инкубатора. По столешнице разлетелась россыпь битого стекла, и несколько осколков впились в ладони Гранца, пропоров перчатки, и белая ткань медленно, но верно, окрашивалась красным. В воздухе запахло кровью. Может обычный человек или даже шинигами не почувствовали запаха, но если его уловил Заэль, то уж Ннойтора и подавно.
Плохо дело…
В вены впрыснута порция адреналина, от нее кровь ускоряет бег, стучит в висках, а в голове нарастает шум от того, что Пятый уж слишком сдавил горло. Нужно дышать ровнее, а то даже видно, как сбившееся дыхание подстегивает Джиругу. А это сложно, ведь злость, шипя, уже подняла голову. Но ничего, Заэль опытный заклинатель и знает, как усмирить ядовитую гадину. Сейчас один неверный шаг может погубить, а гнев худший проводник, когда стоишь на краю пропасти.
Заэль Апорро почти всем существом чувствовал реацу Ннойторы. Действительно ведь стал сильней, и куда в него лезет? И эта сила… завораживала, ее хотелось попробовать на вкус, на ощупь.
Вдох-выдох.
Взгляд с вызовом, губы кривит тонкая усмешка, как будто и не происходит ничего из ряда вон. Усилием воли сдержать в голосе дрожь, чтобы создать хотя бы видимость спокойствия.
- А ты, видимо, завидуешь, что не оказался в свое время на его месте? – кончик языка нервно облизывает пересохшие губы. Дразнить этого зверя опасно, но почти невозможно противостоять такому искушению. Нельзя, но так интересно! Этот  же дремучий инстинкт заставляет маленьких детей совать пальцы в розетку, он же толкает подростков первый раз попробовать сигареты или алкоголь.
Через ткань хакама Заэль чувствует прикосновение Пятого, а его желание - как Гранц сразу это не заметил? – теперь можно ножом резать. Октава подается вперед, сладко улыбаясь, почти припадает щекой к щеке.
- Для поздравления достаточно слов. – Тихий, вкрадчивый шепот у самого уха. – А если тебе неймется… - мягкая улыбка. – то пойди и подрочи.

+2

11

Кровь на осколках стекла. Смазанные разводы крови на столе. Красивые пятна крови на белых перчатках. Не нужно видеть: сам запах, эфир, тонкими завитками щекочущий дрожащие крылья узкого носа расскажет намного больше, чем зрение. Насмешка того, что называют судьбой, или ее попытка еще больше подчеркнуть обособленность Кинты вылилась в то, что Ннойтора видел окружающий мир довольно однобоко. И, исходя из инстинкта, говорящего, что зрительное восприятие является основным фактором выживания для богомола, выросла привычка полагаться чуть сильнее на остальные, острые, как бритва, чувства. Особенно - нюх. Замечательное свойство этого странного тела, для монохромно-красного мира Джируги он подчас открывал новые, захватывающие дух горизонты. Он рассказывал о том, чем пахнет ветер во время бури в пустыне, и чем пахнет статичный воздух в коридорах Лас Ночес. О том, что от очаровательно улыбающегося старшего офицера Ичимару приторно пахнет неприятностями, а жесткие пшеничные волосы его фрасьона чем-то, что он даже не в состоянии описать. Однако основным для него всегда был запах битвы, неразрывно существующий с другим, еще более любимым и дурманящим: с запахом крови. Этот древний, как мир, и так же давно обожаемый психами, извращенцами и фанатиками всех мастей, всегда вызывал в нем не менее древнее и глубокое чувство голода. Но голод бывает разным. Сейчас у него не было интенций сожрать выскочку-Восьмого, хотя, случись их встреча раньше или немногим позднее – кто знает, как бы все вышло. Сейчас в нем боролись два непримиримых, но одинаково приятных желания. Первое, продиктованное его необъятной гордостью, требовало немедленно сделать так, чтобы эта мерзкая тонкогубая усмешка сошла с лица Октавы и больше не возвращалась. Хотя бы ближайшие двенадцать часов. Второе же, подхлестываемое уже порядочно раздразненным желанием и еще более распаленным запахом крови, так же жаждала немедленной расправы. Вполне понятным путем. Приторно-фуксиновое реацу Гранца-младшего дрожало, словно крылья мотылька стремящегося к заманчивому свету, но боящемуся обжечь искусно-расписные крылья. Так беззащитно. Так призывно..
- Отчего же? Пусть знает, какая у меня замечательная шлюшка, - сильные пальцы перехватывают узкую челюсть, вздергивая капризное личико наверх, и кончик длинного языка, словно зеркальное отражение, повторяет движение по контуру губ. Разница лишь в том, что если Заэль пытается скрыть свои эмоции, то Ннойтора хочет лишний раз, - еще раз, - подтвердить свои намеренья.
Нежный, бледно-розовый ротик.. Без сомнения, за недолгое время, проведенное по разные стороны стен белой крепости, проказливый мотылек набирался опыта не только в искусстве фехтования и накопления силы. И теперь он будет еще более утончен в своих деланно-неохотных ласках. Конечно, Пятому не было никакого дела до уровня подготовки своих временных и постоянных подстилок, - Тесла из списка исключался априори: слишком послушен и даже не пикнет без указания. Но лишний раз получать подлинное удовольствие не от кровавой сечи иногда дорогого стоило.
Вот и сейчас змееныш ухитрился выкрутиться из железного захвата так, что Кинта запоздало осознал то, что ладонь уже не касается теплой, гладкой кожи, а бесцеремонно шарит под рубашкой наглеца-Эспады, безжалостно сминая белую ткань.
- Уже пришел, - глумливо шепчет Джируга, одной рукой развязывая пояс хакама Октавы. – А будешь ломаться – еще и твоих уродов припрягу устроить тебе личный мастер-класс.

+2

12

Джируга повторяет движения Октавы, словно дразнится и это почему-то раздражает. Раздражает сильнее, чем его хриплое, прерывистое дыхание над ухом. И даже сильней, чем руки, нахально лезущие под одежду. Откусить бы Пятому татуированный язык, а потом плюнуть его же собственной кровью в паскудно ухмыляющуюся физиономию. Заслужил. Хотя бы за омерзительный «комплимент»
- Своим фрасьоном командуй.
Заэль широко улыбается, показывая ровные белые зубы, уже почти из последних сил стараясь сохранить статус-кво. Но скоро инициатива перейдет в другие руки. Заэль Апорро уже чувствует, что еще немного и через его глаза на мир взглянет она
Когда шинигами подчиняют банкай, они тренируются высвобождать силу своего меча, внимают его «голосу». Заэль Апорро, напротив, всем силами старался не слушать то, что нашептывает ему частица собственного «Я», облеченная в сталь меча. Не обращать внимания на видения, которые она насылает. Сдерживать бьющиеся о железную волю, как о клетку церковного обета, желания. И лишь иногда становится самим собой, настоящим, без оглядки.
Проклятие Джируги, которое он сам, впрочем, почитал за великое благо, - разрушать все, к чему он прикасается. Живет инстинктами, не представляя, каково это – сдерживать их, контролировать, не давать выхода.
Ннойтора ворвался в мир Гранца, пробив стену, которую тот неимоверно долго возводил между собой и собой. И теперь, разбуженная грохотом, в Заэле просыпалась, медленно расправляя крылья, Форникарас. Это почти высшее наслаждение – отпустить самого себя на волю. Даже релиз – это не то, в нем арранкар управляет силой меча, а сейчас Форникарас хозяйка положения.
- Услышала, что тебя зовут?
- Да. Я так долго спала. Скучала по тебе. И по нему тоже.
- улыбается Распутница губами Заэля. Форникарас нравится Ннойтора, а точнее его сила – она пляшет на коже, чуть покалывая, словно искры статического электричества. А еще ей нравится, что Квинта отпустил волосы. Заэль вплетает пальцы в тяжелые пряди, втягивает их запах, тихо смеется, и ему вторит мелодичный, только ему одному слышный смех занпакто.
Тонкий пояс, стоит ослабить узел, соскальзывает с узких бедер, и хакама не сваливаются следом, только потому, что Заэль успевает придержать их рукой, оставляя на белой ткани красные пятна. Не так скоро. Даже его ненасытное альтер-эго в настроении поиграть еще.     
- Смотри, как бы тебя самого… не припрягли. - Снова тихо усмехнутся и шепнуть в самые губы. - Знаешь ли, на каждого дракона найдется своя баллиста.

Отредактировано Szayel Aporro Grantz (2011-01-15 16:44:47)

+2

13

Можно ли назвать личный опыт действительно ценным? Ведь, говорят,  для того, чтоб получить его, нужно всю жизнь прожить. Только вот никто не уточняет сколько это – целая жизнь. Ведь он и ему подобные жили. А потом внезапно умерли. Остались. И тоже жили. Только уже по-другому. Эволюционировали. И еще раз эволюционировали. И все равно жили. И живут до сих пор. В этом новом, уже почти родном обличии. В оболочке, которая одним своим видом должна была призвать их отступится от тех, кем они были, отринуть зверя в себе и, хотя бы частично, вспомнить о том, что они когда-то были людьми. Можно ли назвать их личный опыт достаточно ценным? Ведь даже посчитать,  сколько они прожили, начиная с момента обретения ими человеческого облика, невозможно: внутри бесконечный день, снаружи – вечная ночь, а сама белая крепость замерла в безвремении. Ведь Лас Ночес – место, где время остановилось. В Лас Ночес нет часов.
Как бы там ни было, ему уже доводилось видеть это – эту, на первый взгляд незаметную,  метаморфозу. Причудливую игру света и тени, отражающуюся в легчайшем трепете мимических мышц, каждый мельчайший спазм которых дает новую микротрещинку на идеальной алебастровой маске, под  глянцевой глазурью которой погребена истинная сущность визави. Усмиренная,  стреноженная, закованная в цепи выдуманных рамок и норм, упрятанная в клетку условностей за n-надцатью замками фальшивых табу. Изолированная, однако, далеко не укрощенная. Эта сущность, вторящая принципам жизни самого розоволосого мотылька, мирно спала в уютном коконе, который тот сплел для нее в надежде приблизить свое существование к тому, что самопровозглашенный владыка черно-белого мира называл человеческим. И хотя самому Ннойторе было глубоко плевать на уставы и подобную дребедень, он не мог не признать, что у Восьмого почти получилось. Говоря его же словами, - почти получилось стать таким же напыщенным придурком, как они. Однако, станет ли попугаем воробей, вымазанный в яркую краску?..
- На твою сучность – уж точно что-то да найдется , - издевательски скалится в ответной большезубой улыбке Джируги хищный рот Санта Терезы.
Они оба прекрасно знают тем недалеким, с точки зрения цивилизованного ученого, умом матерого хищника-засадчика, что всему свое время. Чуют почти забытым естеством насекомого, что рано или поздно куколка раскроется. И вместе наслаждаются упоительной агонией, сопровождающейся звоном несуществующих, рвущихся цепей, скрежетом гнущихся прутьев и ломающихся перегородок, когда замечают такую знакомую сладострастную улыбку. Они оба знают – время пришло.
Так, Ннойторе прекрасно известна эта изысканная плавность движений, чудесная пластичность каждой отдельной черточки, придающей и без того женственному Октаве такую гипнотизирующую, дурманящую хрупкость. Иногда Кинта его просто ненавидит. За эту субтильность, за полный томной неги и густой ореховой патоки взгляд, за белозубую, порою – беззащитную улыбку, и особенно – за те редкие мгновенья, когда все это совершенство пробуждает в нем что-то вроде тошнотворной нежности и омерзительных интенций приласкать. Вот, как сейчас..
В этом - весь Заэль. Он и его второе я буквально сочатся карамельным сиропом, квинтэссенцией нектара всех тех цветов, в чьих руках они успели побывать. Надменные, тщеславные и гордые, они восхищаются силой и готовы беспрекословно подчиниться ей, лишь бы ощутить всю ее мощь. Естественно, для вида поломавшись. Они оба – как наркоманы в поисках новой дозы, им жизненно необходимо что-то, что встряхнет их, вырвет из монотонности селекции, исследования, анализа всего вокруг и позволит хоть на час вообще не думать. Как ни крути, а это знак. И, будь Ннойтора суеверным, он точно что-то заподозрил бы даже в том, что поменялись только слагаемые, а цифра все равно осталась. Восьмерка. Знак бесконечности, двойственности, неразделимости и предначертанной судьбы. Знак, напомнивший бы зооморфному арранкару романтическую версию хомута – одного на двоих. Но Джируга просто ухмыляется,  касаясь кончиками передних зубов, свежей, еще толком незажившей пятерки, после чего решает проверить старую как мир сказочку о чудодейственных целительных способностях чужой слюны.
У Заэля мягкие и шелковистые волосы. Они ничуть не изменились с того, последнего раза, когда Ннойтора накручивал их на пальцы, стягивая в пучок, тем самым удерживая голову Гранца удобно-вздернутой и крепко зафиксированной, что, похоже, как нравилось, так и продолжает нравиться им обоим. Розоволосый смеется, но тянется к его губам, и Кинта милостиво наклоняется. Ему надоели словесные изыски, в которых он не силен, а щелкающая острыми зубами, возбужденная запахом крови Санта Тереза уже порядочно изголодалась по податливому теплому рту новоиспеченного Восьмого. Обветренная ладонь ложится поверх той, на которой красуются алые влажные маки, и Джируга невольно морщится – рука натыкается на мертвую ткань, только местами согретую пятнами крови. Однако в душе он ликует: кровь, лаковая, душистая кровь из прокушенной алчными, голодными поцелуями губы Заэля течет на язык, обволакивая его так же, как касается его тела игривая реацу ученого – жадно, но, в то же время осторожно и нежно. Как дети – язычка пламени свечи. Словно пробуя на вкус золотистую пыльцу его иерро.
Испачканная кармином улыбка растянулась еще шире.
Если Заэль был в настроении поиграть еще, то для Джируги игра только начиналась.

+4

14

В жизни всегда встречаются знаки, предвещающие перемены. Их не всегда замечаешь, проходишь мимо, и только потом понимаешь, что ты пропустил знак поворота и свернул с привычной дороги. Кто знает, что ждет впереди? Может новый путь будет еще удобнее старого, а может и наоборот, подстерегает опасная горная тропа, где любой неверный шаг сулит гибель. Отойдешь слишком близко к краю – сорвешься и полетишь вниз, но и прижаться к монолитной скале нельзя – вдруг камнепад?
Ннойтора был для Заэля Апорро как раз таким знаком. Другое дело, что Гранц всегда был внимателен к происходящему вокруг, и знал, что такие незабываемые личности не появляются просто так. А Джиругу действительно было забыть не просто. Даже невозможно. В нем все было не так. Слишком высокий, слишком худой, весь из углов и ломаных линий. Непредсказуемый. Иррациональный. Шумный. Его всегда слишком много. Заэль всю свою сознательную послежизнь стремился к совершенству, а Ннойтора одним фактом своего существования приводил педантичного ученого в отчаяние. Отчаяние… Вот уж действительно. Иногда казалось Гранцу, что Квинта – это его персональное наказание, и надо бежать от него, сломя голову, но выходило все с точностью, да наоборот. Какая-то часть существа Заэля тянулась к этому хаосу, облеченному в плоть и кровь, так же, как бестолковый мотылек летит на свет. Вот только в отличие от бабочки, Гранц прекрасно понимал, насколько это опасно. Кто предупрежден, тот вооружен, так ведь говорят? Жаль только, что Ннойтора вооружен ничуть не хуже.
Этот мерзавец, хоть и не хотелось это признавать, хорошо изучил сообщника во время их краткосрочного, но плодотворного союза, и теперь знал, что надо сделать, чтобы охочая до жестокой ласки Форникарас полностью явила себя.
Губы Квинты сухие, обветренные, а поцелуи всегда ранят. По-другому Джируга, видимо, просто не умеет, да это и не нужно. Заэль охотно делится своей кровью, это словно приманка для хищника. Только, главное, не перестараться. Октава и так побаивался, что однажды доиграется, и Санта-Тереза сомкнет челюсти на его шее, с аппетитом хрустнув позвонками. Впрочем, возможность такая уже представлялась, но раз голова еще на плечах, значит, богомолу хватает этой кровавой дани.
Заэль языком собирает алые капли с губ Ннойторы и зубами стягивает с одной руки перчатку, касаясь его уже кончиками пальцев, осязая. Октава старался избегать в повседневности тактильных ощущений, но сейчас было так важно чувствовать. Необходимо было ощутить, как бьется пульс на шее Квинты. Очертить контуры ключиц, скользнуть ладонью в вырез формы на груди. Убедиться, что его кожа такая же, как и тогда, раньше. Даже немного жаль, что раны арранкаров затягиваются, не оставляя шрамов. Это был бы своеобразный календарь, по которому можно было определить, сколько прошло времени с тех пор, когда Заэль последний раз касался этого тела. Немного странное желание, для того, кто не склонен к сантиментам.
Октава сладострастно улыбается. Распутница сбросила обрывки цепей, полностью освободившись от долгого плена, искусственного сна, в который ее погрузила необходимость. Заэль Апорро чувствует, как она заполняет сознание, мысли, каждую клеточку тела, и кажется, что теперь по жилам бежит не кровь, а растворенное желание.   
Под пальцами с тихим стрекотом расстегнулась молния формы Октавы, обнажив шею. Тесный воротник уже давно сдавливал горло, не давая сделать вдох. Белые одежды, плотно, словно вторая кожа, облегающие тело, расходились, открывая вид на бледное совершенство без единого изъяна. Несколько прядок, выбивающихся из пальцев Ннойторы, щекочут шею и плечи, и два синхронных вздоха, Заэля и его распутной души, срываются с губ. Теперь они одно целое создание, которое живет, дыша соблазном. Возможно, когда-то, будучи еще человеком, Октава жил среди немых рабов, янычар и философов Востока или в эпоху утонченного разврата и изысканных безумств императора Нерона. Только подобные века могли взлелеять в своей колыбели этого античного гермафродита с его двойственной порочной сущностью, которая теперь выглядела совершенно неуместно среди стерильного помещения. Хотя, ему самому было абсолютно все равно, где явить себя: на постели с балдахином или здесь – в белом кубе лаборатории среди мертвой пустыни. Лишь бы был кто-то, кто сможет оценить по достоинству его совершенство. И сейчас этот «кто-то» хищно ухмылялся напротив.

+1

15

Такой очаровательный. Такой.. доступный. Некоторые с едкой язвительностью или, наоборот, с сентиментальными розовыми соплями могут напомнить, что они помнят как их визави еще агукал и пешком под стол ходил. Квинта же просто помнил. Помнил горделивого женственного недотрогу-арранкара, глядящего сверху вниз даже на тех, кто был на порядок выше по званию. Помнил ироничный изгиб капризных губ и пытливый, проницательный взгляд – тонкую мембрану радужки цвета тростникового сахара, обвивающую чувствительную пластинку зрачка, восхитительные безразличные кусочки карамельной слюды, глазированные таящей на коже томной поволокой. Такое странное, нелогичное сочетание..
Как будто я не заметил твой блядский взгляд на разрез моей куртки, прошипит тогда еще Восьмой, прижимая театрально брыкающегося розоволосого нумероса к полированной глади разделочного стола. А все, что изменилось с того времени – лишь позиция бабочки по отношению к такой разновидности досуга. Теперь не нужно ломать протестующего, сопротивляющегося Гранца.  Как и нет нужды слушать его возмущенные обрывки донельзя правдивых, но оскорбительных с его точки зрения, фраз. Сам идет в руки. Такой восхитительный, горячий..
Согретые тонкими перчатками ладони ложатся на оголенную грудь. Они почти неотличимы от струящейся фактуры обтягивающей их ткани, - такие ухоженные, мягкие. Такие умелые: дубленная ветром и песком кожа неохотно пропускает их касания сквозь сеть нервных окончаний, что заставляет Джиругу скалиться еще шире. Ведь знает, что делает, сучка. Прекрасно знает.. Но упорно делает вид, что впервые видит, изучает, исследует. А ведь соскучился, плутовка..
Грудная клетка ощутимо вздымается. Восхитительно распутный. Его тягучая, ядовито-розовая реацу томительно-лениво колышется, длинными тугими щупами скользя по поверхности золотистого иерро. Она, как вода, растекается по коже, забираясь под куртку, обтекая плечи. Приятное ощущение. Вот только Ннойтора не намерен поддаваться успокаивающей ласке коварной Форникарас. Разве что богомол, живущий в нем, захочет немножко поиграть.
Длинный змеиный язык обводит утонченную линию челюсти, и сухие губы смыкаются на лилейной коже шеи, - Заэль так вовремя освободил ее от навязчивой ткани. Вот он, - переход на новый уровень:  внутреннее блядство обретает более совершенную форму, становится более проницательным, легко подстраивающимся под желания хозяина положения. Впрочем, пожалуй, Заэль с самого начала был такой. Просто теперь он научился извлекать из процесса не только выгоду.
Крупные зубы оставляют яркие, рельефные следы, прикрывая их размытыми алыми печатями алчного рта: багровые розы, прямиком из безжалостной, бесплодной пустыни. Пятому нравится сладковатый запах, блуждающий в подсыхающей крови Октавы. Яд, который кружит головы и застилает глаза тем, кем на этот раз он решит воспользоваться. Но если у других он вызывает глухое вожделение, то для Квинты это еще и ярость. На все то время, что этот сукин сын трахался хрен знает с кем. На тех, с кем он, собственно это делал. На всех и вся.
Красные полосы от ногтей тянуться до самых локтей Восьмого: Ннойторе не нравятся рамки, установленные вскрытым, мелкозубым зевом куртки, а его помощь дорого стоит. Тихо шипя, он отбрасывает ее в сторону, впиваясь зубами в часто бьющийся пульс повыше яремной ямки. Упругий язык вожделенно ощупывает тонкую трубочку под ним, отделенную тонким слоем полупрозрачной кожи, вызывая мысли о том, что почти так же бьется и вырванное из груди сердце.
Ннойтора хищно улыбается. Пальцы легко прочесывают россыпь мягких волос, чтобы через минуту снова сжаться и бесцеремонно дернуть вниз. Заэль послушен. Конечно, он не станет выполнять все так же беспрекословно, как его бестолковый фрасьон. Однако и Квинта не собирается гладить своего подчиненного за ухом так, как гладит своего мотылька: не слишком надавливая, немного лениво, чуть задевая кожу ногтями. И при этом широко улыбаться, осознавая, что не только изворотливый ученый знает слабые места своего старого друга.

+2

16

Квинта жадно впивается зубами в шею, это больно, до дрожи в коленях приятно. Потом кожу на местах укусов расцветят багровые следы кровоподтеков. Хорошо, что воротник высокий, и никто не увидит последствий проявлений страсти Ннойторы. Страсти ли?
В его желании всегда подмешано еще что-то, и Заэлю всегда было интересно снова и снова пробовать этот коктейль, распознавать малейшие оттенки вкуса. Раньше это было пахнущие крепкой водкой порывы поставить на место упрямого ученого. А еще, пряный аромат корицы, которым отдает чувство превосходства. Сейчас же… Заэль втянул запах тела Джируги, облизал губы кончиком языка, впитывая вкус его голодных поцелуев. Больше всего похоже на то, что люди называют ревностью, хотя, правильней будет называть это чувством собственника. Оно на вкус, как старый выдержанный виски, обжигает нутро и еще сильней горячит кровь.
Может именно из-за этого чувства Ннойтора буквально сдирает с Октавы куртку, еще бы немного и с кожей. На бледных руках остаются красные, медленно набухающие полосы. Одежда летит прочь, и самое время возмутиться, что она белая и мнется, и… Да пусть валяется, какая, к меносам, разница!
Джируга снова сжимает зубы на шее, и Заэль, не сдержавшись, тихо стонет, запрокидывает голову, подчиняясь сильному рывку за волосы. Пальцы судорожно сжимаются в кулак, и хакама, которые уже ничто не держит, сваливаются вниз. Октава задворками сознания понимает, что для обычного смертного сейчас наступило бы то самое время покраснеть, стыдливо отвести глаза, возможно даже попробовать прикрыть наготу. Но зачем тем, кто не люди, тем, кто понимают бесполезность попыток скрыть очевидное, играть по чужим правилам? До поры можно мерить маски и домино, скрывать за фальшивыми эмоциями неприглядную правду. Но приходит время, когда надо отбросить притворство и хоть раз, сказать/сделать что-то честно. Пусть даже это не принято во дворце, белый камень которого, казалось, сам источал искусственные эмоции, давя на корню любые проявления искренности.
Заэль был живым воплощением этого, но даже ему хотелось, хоть ненадолго, полностью освободиться от любых рамок. Расправить крылья, затекшие от пребывания в тесном коконе, который только что не распустил по ниточке  - разодрал когтями хищный богомол. А теперь, этими же когтями перебирает розовые вихры, заставляя Гранца блаженно жмуриться от этих прикосновений под тихий мелодичный звон серебряных браслетов. Вместе с удовольствием, в душу вливается гадкое чувство, что он, Октава, перед Ннойторой, как на ладони. И когда Заэль успел стать таким предсказуемым, что Квинта с ходу догадывается, что надо сделать? Или же он еще раньше успел выяснить? Плохо, все таки. Слишком открылся, чересчур близко подпустил к себе чужого, теперь расхлебывай - тай свечным воском в чужих руках. И ведь сопротивляться нет сил. Хотя, чушь! Силы есть, а вот желания вырваться из крепких объятий… его нет. Даже наоборот, чем дальше, тем сильнее хочется ощутить тепло чужого тела.
Заэль стягивает вторую перчатку, подается вперед, обвивая одной рукой шею Ннойторы. Ладонь второй скользит по груди, расстегивая форму, забираясь под белую ткань, царапая в отместку, хотя, коготки Октавы Ннойторе, как слону дробина. Но и не выпустить их Гранц не может, как и удержаться от искушения самому сжать зубами кожу на шее Джируги, для того чтобы после провести языком по этому месту. Подуть на влажный след, чтобы по коже прошелся приятный легкий холодок, и снова обдать горячим дыханием.
На губах остается вкус его тела, его желания, которое словно разговаривает с Заэлем морзянкой пульса, бьющегося под кожей. Октава снова целует Квинту, и теперь его очередь снимать лишние тряпки. С угловатых плеч сползает белая ткань и падает грудой на пол. Теперь лучше. Теперь нет преград, и ничто не мешает ладоням опуститься по спине, ощупать каждый позвонок, царапнуть кожу на пояснице. И уже потом, бесстыже облапить поджарые ягодицы, прижавшись бедрами к паху, и тихо засмеяться в самое ухо. Продолжить играть - привычка великая сила - даже, несмотря на то, что все существо Заэля желает того, чтобы скорее оказаться на этом самом столе, да хоть на полу, прижатым сильным телом Квинты. 
На полу?! Это я сейчас подумал?! Как же давно, оказывается, ты не заходил…

+1

17

Абсолютная сила. Куда там первым номерам. Они слишком пресыщены своим положением. Принимают его, как должное. Ведут себя соответственно. Все из себя идеальные, блять.  Даже любимый лакей Владыки – и тот не дотягивается до них в своем долбаном аккуратизме и ебаной безупречности..
Интересно, а когда его сандалят, он такой же пафосно-невъебенный?
С-с-с-заэль.. Даже в спутанных случайных, шальных мыслях, его имя так приятно тает. На языке, на подкорке. Улетучиваясь ароматным прозрачным туманом, вылизывая тело и голову так же чисто, как и свою обожаемую лабораторию, оставляя лишь одно – себя. Чистейшую жажду, от которой пересыхает во рту и сдавливает горло. От которой даже свободные хакама кажутся невыносимо тесными и жесткими. Которая заставляет еще более грубо вылизывать высокую шею, словно ее голубиная нега сможет утолить жар, вскипающий копошением сотен красных червей в желудке, поднимается до солнечного сплетения и липкими, обжигающими щупами расползается по всему телу, пронзая каждую его частичку своими ядовитыми стрекательными клетками.
Форникарас прекрасна. Её голос более бархатистый, чем у её хозяина. Более свободный: она не стесняется выказывать свою не-идеальность в долгих, с трудом сдерживаемых стонах удовольствия и расслабленной напряженности фарфорового тела. А ее голод почти сравним с тем, который испытывали все они до того, как стать такими, как сейчас. Голод вечный и древний, как угольное небо над серой пустыней. Он убивает остатки здравого смысла, глушит инстинкты самосохранения, тушит последние крупицы света, попадающего на сетчатку. Весь огромный мир меркнет пред лицом квинтэссенции обольстительности и несравненного сластолюбия. 
Ннойтора улыбается, целуя шершавыми губами тайное чувствительное местечко, скрытое за алебастровым абрисом аккуратного ушка Октавы. Его уверенность в своей неотразимости течет по спинке языка так же мягко, как текло бы выдержанное красное вино, пахнущее ванилью и цветами. Даже будучи продажной шлюхой, раздетым, исцарапанным, изодранным в кровавые клочья и к меносовой матери в придачу, Заэль исхитряется быть преисполненным чувством собственного достоинства, достойного целомудренной и благородной дамы. Однако где же эти дамы? Они давно стали еще дешевле ночных фей, что опиумными испарениями врываются в твои сны, даруя ни с чем несравнимые удовольствия и ласки. А Заэль, не смотря на всю свою блудливость, все равно был и остается его личной девочкой. Всегда неповторимой, а оттого - всегда интересной и желанной.
Желанной от движения юркого бледного язычка по темному, набухшему от крови и укусов разрезу тонких губ. Желанной от того, как блаженно закрываются изворотливые, лаково-янтарные глаза. Как дрожит тонкий стан, принимая его жестокость и преобразовывая ее в наслаждение чистой  воды. Джируге нравится невесомая нотка строптивости, скользящая тонкими коготочками вдоль спины. Они оба знают, что эта маленькая месть для него остается где-то на границе между онемением и естественной чувствительностью. Но никогда не могут отказать друг другу в удовольствии от этой незатейливой игры. Ему нравится то, как непринужденно Октава почти что сравнивает их положение, ненавязчиво и бесконечно чувственно стягивая форменную куртку, поглощая внимание и даже привычную Квинте агрессивность глубоким, страстным поцелуем. Гений расчетливой пассивности, он предавался их адским развлечениям с такой самоотдачей, что даже кровожадная пустота, обитающая там, где должно быть сердце Ннойторы, начинала неистово пульсировать, разбрасывая свои ветвистые ростки волнами неожиданной, досадно-приятной дрожжи и.. радости?
На войне, как на войне. И в пылу бешеной схватки, и с омуте безумного соития первое место  неизменно отводится страсти и сопутствующих ей действий и чувств. Приближение к стану противника, внезапное, бесцеремонное нападение,  обманный маневр, имитирующий отступление, контратака.. И кровь. Кровь, которая будет литься всегда и везде, где бы не появлялся Джируга: реки ярко-красной жизни, хлещущие из рассеченного тела, тонкие алые ручейки, текущие по бедрам тяжело дышащего Гранца.. Квинта тяжело сглотнул комок воспоминаний, едва удерживаясь от желания повторить великолепный пир, устроенный в честь их творческого союза против зеленоволосой мокрощёлки. Повторить.. кривая усмешка рассекает губы, сквозь которое прорывается тихое довольное шипение. Как сказал когда-то кто-то безымянный, у умных людей мысли сходятся. Ннойтора же мог перефразировать эту сентенцию, вставив в нее пару иных слов как-то «блядей» и «желания», хотя и не захотел бы применять ее на себе. Единственное, чего действительно хотелось, так это не тянуть ни секундой дольше, еще глубже утопая в распутной ауре ластящегося к нему, трущегося о его сведенное нечеловеческим желанием тело, Восьмого. Просто подхватить его легкое тело под коленки, вдавливая его своей массой в дышащий ровным теплом прибор. Тихо зарычать в ответ на серебристый перезвон смешка Октавы, ответно притираясь к его горячему, гибкому телу.

+2

18

Ннойтора похож на ожившую статую, которую вытесал из глыбы мрамора сумасшедший скульптор. Иногда казалось, что он должен воспринимать любые прикосновения, как легкое сотрясение окружающего воздуха, а не по-настоящему осязать. Самое сильное иерро, мать его разтак! Квинта гордится своей совершенной защитой, даже не представляя, как иногда раздражает Гранца эта нечувствительность, из-за которой так сложно найти слабое место. Чтобы от одного только касания к нему этот железный дровосек так же плавился в его, Октавы, руках. Это была бы пусть и не абсолютная, но все же власть. Власть над чужими, скрытыми за семью дверями, чувствами. 
Заэль обвивает руками шею Квинты, льнет еще ближе, чтобы воедино сплелись два тела, две страсти. Желание Октавы в каждой клеточке тела, оно вырывается вместе с дыханием, дрожит на кончиках полуопущенных ресниц. Через эту призму лицо Ннойторы, которое не отличалось правильностью и красотой черт, казалось чуть ли не совершенным. Это почти зависимость, в которую Октава так не хотел впасть. Он иногда ненавидел себя за эту слабость, проклинал самого Джиругу и тот день, когда в первый раз ощутил его ласки. Если, конечно, можно назвать лаской звериный голод, с которым Ннойтора впивался в губы; жестокость, с которой он сжимал ладонями тонкие запястья. Если можно так назвать остервенение, с которым Квинта вбивал себя в распятое на столе тело. Это было... это было бы... это должно было быть унизительно. Противно. Но не было. Почти. Заэль терпел – казалось, так было нужно, для того, чтобы скрепить их альянс. Кто-то подписывает договора кровью, кто-то ставит печати. Они же оставляли подтверждающие подписи, царапая  друг другу плечи, а вместо сургуча – тяжелые алые капли крови. 
Тогда Гранц открыл для себя странную прелесть этой разновидности досуга, она граничила с настоящим мазохизмом, но не перешагивала эту тонкую черту. Для Октавы не было ничего притягательного в том, чтобы наслаждаться тем, как ломают твое собственное тело. Зато ему очень нравилось, когда на коже пляшет, чуть покалывая, чужая сила и если к этому довеском прилагаются боль и кровь - пусть. Так даже интересней. Вот и сейчас возросшая еще больше мощь Ннойторы ощущалась под чувствительными ладонями в напряжении мышц худого тела, в вихре реацу. Ее отголоски можно было увидеть во взгляде единственного глаза.
Откуда...
Октава кончиками пальцев проводит по щеке Квинты, задевает белую ткань повязки и чуть недовольно морщится – тряпки сейчас абсолютно неуместны. Он без спроса поднимает, а потом полностью стягивает повязку, открывая зияющую пустотой глазницу. Обычно дыра от цепи Судьбы располагается на торсе – на груди или животе, реже на горле, Ннойтора же и здесь умудрился отличиться. Хотя, опять же, насколько знал Заэль, только он сам скрывал дыру Пустого под хакама, только у Квинты вместо ровных краев – острые клинья, будто зубастая пасть. Кажется, что если долго всматриваться в черный провал, то он втянет в себя жалкие ошметки изодранной перерождениями души.
Заэль кончиком языка обводит контур костяной пластины и ломаную линию, которую образуют шипы – наросты, чуть задевает внутренний край дыры. Целует в висок, вдыхая запах его волос.
Восьмой обхватывает стан Ннойторы ногами, с которых так никто и не удосужился стянуть сапоги. Гранц и так уже максимально близко, но хочется прижаться еще теснее, пройти насквозь и попутно вырвать то, что у него вместо сердца. Может так можно будет порвать эту трепещущую нить, которая привязала его к Джируге? Вот только хочет ли Октава этого по-настоящему? Персональное наваждение с доставкой к двери. Получите и распишитесь, Заэль Апорро-сама. 
... это во мне?

Отредактировано Szayel Aporro Grantz (2011-02-12 21:00:21)

+1

19

Железо и платина. Два металла, отдаленно похожих друг на друга, но совершенно разных. Первый – пластичный, однако склонный к повышению твердости. Серый, равно как и его употребление: абсолютно будничное и непафосное. Один из самых распространенных элементов.  Второй же твердый и очень благородный. Воспетый человеческой алчностью и редкий как черт знает что. Но вот точки плавления.. Платина намного более стойкая к высоким температурам, нежели ее собрат, и разница точек их плавления составляет больше двух сотен градусов.. Тогда, почему же буквально от одного прикосновения уникальный и весь из себя драгоценный  Гранц не то что плавится – воспламеняется, как обычная писчая бумага при температуре в  451 Фаренгейт?.. Сила трения? Неучтенный источник высоких температур? Хотя нет. Заэль больше похож на ртуть: он такой же блестящий и такой же необычный, как и вышеупомянутый металл. Разжигающий  желание и любопытство вопреки надписям в стиле «опасно для жизни». Такой же тяжелый, когда поцелуй за поцелуем, ласка за лаской, словно капля за каплей, он просачивается под кожу, проникает в мышцы и кость. Такой же одуряющий и токсичный, заволакивающий воспаленный мозг плотной малиновой пеленой, пресекая все попытки сопротивления, ослабляя волю, усыпляя бдительность. Настолько, что оставалось лишь одно – желание упасть на колени перед этим совершенным ангелом чистого света, обнять за ноги и.. плакать, просить о чем-то, осыпать комплиментами, пускать слюни умиления, дрожать от невыразимого вожделения… Впрочем, стоп.. Откуда вся эта лабуда про металлы, температуры плавления и прочую хрень?! Ах, да.. Было дело.. Славное дельце, когда взбешенный очередным отказом Нэлл Ннойтора ворвался в покои младшего Гранца и всласть отымел его прямо на рабочем столе. Среди звенящих в такт колб, каких-то приборов и ворохов бумаг, испещренных колонками чисел, знаков и прочей нечитабельной высоконаучной муры. Так долго и рьяно, что некоторые из данных застряли в его ленивой до всего, кроме мести, памяти..
Джируга улыбнулся. Настолько, насколько это можно было назвать улыбкой, учитывая нечеловеческий разрез рта, и насколько можно назвать улыбкой оскал голодного, но очень довольного зверя. Прореху в восковой плоти лица, - уже бескровную, зарубцевавшуюся и огрубевшую, - в которой сквозит неприкрытое ликование хищника, загнавшего желанную жертву.
Совсем другой.. Новоиспеченному Эспаде уже скучно просто терпеть, в очередном приступе гордости изгрызая свои пухленькие губы в кроваво-синюшные лохмотья, - напротив, всем своим видом он буквально просит о том, чтоб его буквально выломали и вывернули наизнанку, имели так долго и изощренно, как только можно. Без жалости, соплей и лишних слов.
- Октава, - некоторые слова никогда не бывают излишними. Особенно если в них сплелись скрытая, словно змея в высокой траве, угроза и довольное, как кошка, которой чешут за ухом, смакование самого слова. Восьмой.. Теперь ты – Восьмой. Ты понимаешь, что это значит, сладкий? Понимаешь, какая ответственность легла на твои хрупкие плечики? Сечешь, что произойдет, если тебя, сучка,  угораздит меня расстроить? Сечеш-ш-шь?..
Пожалуй, Санта Тереза слишком расшалилась: не то тонкие когти, не то иглообразные зубы реацу с наслаждением драли прозрачо-розовую оболочку, защищающую в бою чувствительную, нежную кожу Заэля, едва ли не нарезая ее соломкой. И им обоим – ей и самому Джируге, - не нравится фривольность хозяина Распутницы. Их отличительные черты, их обособленность от других им же подобных была предметом особой гордости и значения. Однако зацикливаться на этом больше, чем на одну непечатную мысль, не хватило самых обычных сил и выдержки, которой Квинта никогда не блистал. И пусть он не мог знать о мыслях, бродящих в светлой головушке склонного к самокопанию Октавы, Ннойтора прекрасно знал, от чего внутри себя тот точно не сможет отказаться. Низачто и никогда. Возможно, кто-то сочтет вульгарным и унизительным то, что он не удосуживается раздеться, а просто приспускает хакама. Что ж, пусть этот умник дождется своей очереди понять, что такое Действительно горячо. Когда горячее – только ласковая, наскоро смазанная слюной и каплями крови, - о, да, Пяты Эспада никогда не откажет себе в наслаждении осязать любимый запах, особенно приятный тогда, когда он появился из-за заведомо неаккуратной ласки тонкими пальцами, ногти на которых не менее прочные, чем его хваленное иерро! – муфта из мышц плотно обнимающая ноющий от напряжения член, открывающая дверь в страну непередаваемых ощущений, огня в холодной черной крови и рвущегося наружу стона, благоразумно замаскированного под довольное шипение.

+2

20

Заэль еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть – «Ннойтора» и «деликатность» понятия не сочетаемые. Квинте даже в страшном сне присниться не может, что он будет вести себя аккуратно и сдержанно. Хотя, Октава вообще сомневался, что пустые на это способны. Не на сдержанность, конечно, такое  хоть и редко, но встречалось. А вот видеть сны... Те самые, которые толкуют шарлатаны, а не просто картинки, просочившиеся из реальности. Это вряд ли. Как говорил один ученый: сон это небольшая дверца, ведущая в потаенные уголки души. В их случае – это дверь в никуда, в густую вязкую черноту. Шаг за нее приведет к долгому падению в бесконечную бездну.
- Ннойтора…
Гранц, наконец, переводит дыхание и находит в себе силы открыть глаза, встретить его взгляд – алчный, плотоядный. Так не на любовника смотрят, а на еду. Хотя, может чужая боль насыщает Пятого еще сильней, чем настоящая пища. А Заэль что-то вроде десерта. Октава точно знал, что Ннойтора никогда не откажет себе в удовольствии полакомиться еще раз. Будто ребенок, охочий до сладкого. И ведет себя так же – даже не пытается распробовать изысканное угощение, а просто лопает. Вымазывается в крови, как неаккуратный лакомка в варенье и взбитых сливках. А ведь Заэль столько всего мог бы ему показать, если бы Квинта хоть раз бы не был таким дикарем. Будто кроме лабораторного стола других мест в Лас-Ночес нет..
- ..если бы ты знал…
А сейчас Заэлю неприятно. Даже не смотря на то, что проникновение облегчают капли смазки. Он тихо шипит сквозь зубы, а лицо искажает гримаса боли, хоть и старается Октава ее удержать. Уж очень не хочется доставлять Квинте еще и это удовольствие. Уж слишком ему нравится смотреть, как трепыхается в его кулаке мотылек. Будто боится, что если ослабит хватку хоть на секунду, он выскользнет из пальцев и улетит прочь.
- … как сильно я тебя…
Восьмой судорожно сжимает пальцы на плечах Ннойторы, выгибает спину, чувствуя, как его плоть заполняет тело. Мышцы тела медленно поддавались его напору, пропуская все глубже, и это ощущение против воли исторгало абсолютно непристойные звуки. И они словно музыка для этого хищника.
Октава видит, как ликует, хохочет его заключенная в сталь вторая половинка, грозно поблескивая в ярком свете лабораторных ламп. Иногда Заэлю казалось, что пройди он мимо, когда оружие прислонено к стене, оно бы обязательно упало, попытавшись отсечь ученому какую-нибудь часть тела. Казалось, что Санта-Тереза его терпеть не может. И это было взаимно.
- …ненавижу!
И в противоположность своим же словам, Заэль, наоборот, только сильней льнет к Ннойторе. Чуть подается бедрами вперед, подначивая его быть смелее. Спрашивается, что тянуть после такого старта? Ведь ему тоже не терпится. Октава это всем телом чувствует, каждой клеточкой. Пальцы вплетаются в черные пряди, сжимаясь на затылке. Заэль снова утыкается губами в шею, цепочкой мелких поцелуев поднимает выше, чуть прикусывая мочку уха. Улыбается широко, сладко, кончиком языка обводя контуры, словно все еще пытаясь найти то место, прикосновения к которому вызовет такой же трепет у непробиваемого Квинты. Может тогда их встречи будут проходить по-другому. Немного иначе. Совсем чуть-чуть.
Да черт с тобой. Все равно не поймешь…

Отредактировано Szayel Aporro Grantz (2011-03-15 23:02:45)

+1

21

Он называет его по имени. Он всегда называет его по имени.. Мысль тяжелыми свинцовыми осами бьется в затуманенном расплавленном мозгу. Ни по номеру, ни по фамилии, которая является лишь уступкой земных привязанностей Ками. Только по имени. Перекатывая его по юркому, влажному языку. Пробуя каждый слог на губах. Шипя так яростно и ядовито, что от этого хочется еще больше. Стервозная бабочка.. Он всегда недоволен, всегда бьется в руках, будто ему не нравится происходящее.
Ннойтора скрипит зубами, вдавливая Восьмого в стенку мерно гудящего прибора. Чертовски хорош, гребаный мазохист. Настолько, что его слова проскальзывают мимо внимания Джируги, оставаясь замеченными лишь на уровне факта. Но никак не смысла. Они не важны. Важно шумное срывающееся дыхание Заэля, когда он втягивает воздух сквозь сведенные болью зубы. Лицо, перекошенное судорогой извращенного болезненного   наслаждения. Матовая поволока на обычно блестящих, бесстыже улыбающихся искорками в глубине, глаз.
- ..как сильно ты меня.. хочешь? – смеется Квинта, облизывая абрис аккуратного ушка, цвета нежнейшего сливочного мороженого, обрамленного нежными локонами клубничной панакоты. И встряхивая свою нежную куколку, размашистым движением, больше напоминающим удар, загоняя член в неуступчивое, восхитительно упруго сопротивляющееся нутро.
- Ненавидишь.. – лающий смех не скрывает радости от мелодичного вскрика Гранца. Ведь это – одна из любимых частей традиционного либретто: слышать в его удивительном, карамельно-тягучем, грудном голосе острые лезвия разрывающей боли и не менее острого наслаждения этой же болью.  Как скрюченные агонией пальцы снова впиваются в костлявые плечи, а тело упорствует, но с трепетной радостью принимает его до упора.
Врешь, солнышко, - присвистывающее дыхание сквозь дикий оскал опаляет лебединую шею Октавы, прикрывая бесцветным прозрачным инеем темно-багровый след от крупных зубов.  - А вообще.. Не мои проблемы.
Со стороны, должно быть, это выглядело трагично и смешно. Заэль.. Такой ласковый, с расчетливым, умело преподнесенным доверием (а, может быть и настоящим?) льнущий к обветренной, бесчувственной коже Квинты, легко целуя жилистую шею. Джируга знает мягкость его губ, бабочками порхающим от места к месту. Но от этой нежности хочется только грубее и жестче вбиваться в послушное хрупкое тело.  А не потакать своим же желаниям у Пятого повода нет. Легкие вздохи, словно скрип старых качелей, возвращает безрассудное сознание к первобытным инстинктам хищника, и Ннойтора быстро облизывает пересохшие губы. Память услужливо, и, будто нарочито медленно, перелистывает замечательные картины, когда на бледном полотне идеального тела бывшего нумероса красовались карминовые шедевры из его собственной сути. Когда он шипел от боли и злости, а длинный язык проталкивался в рассеченное тело, щекоча слои тканей и слизывая выступающую на них кровь. Когда тот захлебывался собственными стонами, а Ннойтора приникал губами к изодранному анусу и пил густые алые капли с застенчиво сжимающихся мышц.. Тяжело сглатывая, он смотрит на дрожащее, рассыпающееся в сотнях тонких, идеально развратных звуках, обиталище Форникарас. Наверное, она действительно соскучилась, раз даже не попыталась залепить пощечину, как это было в прошлый раз. А может – повзрослела..? Джируга улыбается глупым мыслям, так не вовремя посетившим его дырявую голову. Возможно, младший Гранц прав, и дырка действительно выбила остатки здорового ума из его черепушки. Но об этом сейчас лучше не думать.

+1

22

Губы открываются в беззвучном крике, голос будто застревает в горле, не дает зайтись в диком вопле. Почти зверином рыке, в котором так много, слишком много всего. Набор ощущений, слишком разнящихся друг с другом, чтобы сохранять спокойствие и обычную прохладно-отчужденную личину.
Сейчас бы взорваться, разлететься на осколки. Чтобы не достаться
Знаете, как охотятся богомолы? Эти хитрые подонки замирают без движения, иногда на долгие часы, не шевеля даже усиком. Сидят, вперив сетчатый взгляд перед собой, делают вид, что они просто листик или веточка. Некоторые, особо изощренные в искусстве мимикрирования, маскируются под изящные цветы или даже подражают другим, совсем не опасным насекомым. А потом, когда бестолковая жертва окажется рядом, мигом сбрасывают с себя оцепенение, а вместе и ним и безобидный вид.
Со скоростью молнии богомол выбрасывает вперед цепкие лапы, до того сложенные в обманчиво-смиренном молитвенном жесте, хватая несчастного. И тут же тянет в пасть. Впивается голодным ртом, пожирая. Не оставляет ни крошки.
Вот и Ннойтора такой же. Хотя, чаще всего на засаду у него не хватает терпения, но результат охоты всегда один. От противника остается в лучшем случае шелуха, без единой капли жизни и силы, Квинта всегда доводит дело до конца.
Вот только с Заэлем не так. Выбивая из глотки крики и стоны, раздирая в кровь тело, втаптывая в пыль горделивую сущность Октавы, он всегда сохранял ему жизнь. Ни один Гранц, кажется, привык к этим свиданиям, больше похожим на междусобойчик двух маньяков-убийц, как раз из той категории, что с удовольствием поджаривают на электрическом стуле.
Именно поэтому, как бы не был Джируга груб, всегда где-то в глубине его взгляда можно было разглядеть чувства, которые подделать очень сложно. Настоящее желание. Искреннее и ничем не замутненное. Заэль любит осознавать свою уникальность, неповторимость, как и то, что он лучший. Оставалось надеяться на то, Ннойтора понимает, как ему неимоверно везет в том, что Октава практически безропотно позволяет ему эту близость. Хотя, вряд ли. Скорее, воспринимает, как должное, привык к покладистому Тесле.
Иногда Гранц чувствует что-то отдаленно похожее на ревность, когда видит как Квинта забросив за спину свой устрашающий занпакто, уходит в пустыню, а за ним по пятам тащится этот трепетный субтильный блондин. Именно поэтому, когда Ннойтора возвращался, Заэль с удвоенным рвением раздавал улыбки окружающим, особо выделяя из толпы кого-то одного. Обычно этого хватало, чтобы через пару часов, Квинта возникал на пороге покоев, чтобы восстановить статус-кво, который, к слову, никогда и не нарушался.
Потом, словно ритуал, следовали препирательства и взаимные оскорбления, но финал был один, такой же как сейчас. И это всех устраивало. Заэль улыбается сквозь боль, кончиком языка проводит по тонким бледным губам Ннойторы, повторяя его движение. Неотрывно смотрит в его лицо, ловя взгляд единственного глаза, чтобы убедится, что Джируга тоже не упускает ничего. Что он ловит каждый стон, каждый вздох, которые исторгают из приоткрытых губ быстрые, яростые толчки. Видит, как рука Октавы скользнув по груди и животу, опускается к паху, заключает плоть в кольцо пальцев.

Отредактировано Szayel Aporro Grantz (2011-04-22 22:46:27)

+2

23

Белый оскал луны. Белая крепость. Белая ткань.
Лас Ночес - волшебное место, где все мыслимые пороки обретают тело, а все известные расстройства личности поглощают остатки черных душ, заботливо укутанных в белые лохмотья собственных маний. Здесь пышным цветом красуются похоть и гордыня. Здесь процветают обжорство и алчность. Здесь вечным огнем черного Прометея пылает ярость и отравленным вином сочится честолюбие. В этих стенах у каждого свои боги и демоны. И у каждого разная степень зависимости. Кто-то всей своей сущностью желает служить Владыке, кто-то - надрать ему зад. Кто-то - пожрать все что движется, уничтожить все сущее, превзойти всех. Они - одной крови. Но говорят на разных языках. Единственное, что их объединяет - их вящее безумие. Их одержимость, страсть, с которой они бросаются в омут своего сумасшествия и своей величайшей привязанности. Возможно, когда-то они, как и беспутные дети Малкавиана, видели истину..
Белая тонкая кожа. Белая твердая кость.
Они такие, как есть. Будь это далеко идущая задумка Шинигами, деструктивность, скрывающаяся в каждом человекообразном существе, или прогнившая сущность отрицательной души. Жажда разрушать всегда идет с ними рука об руку: убей или будешь убит. Он часто видел, как с этой задачей расправляется бабочка: томно и изящно, кутаясь в неглиже опиумных снов своих жертв, выводя Y-образный разрез на их безвольных телах, словно от его красоты зависят судьбы мира, раскрывая складки бледнеющих тканей, словно подлинную Библию Гуттенберга. И не важно, были то слюнявые и слишком рьяные поклонники, или мелкая сошка, маринующаяся в чаде собственной злобы и зависти – все они умирали одинаково восторженными и пьяными от одного лишь взгляда завораживающих ореховых глаз. Ннойторе всегда нравилась их глубина. Ему нравилось смотреть в них, когда по тонкому ледку сладострастия бежали крошечные трещинки саморазрушения и сладостной боли. Ему нравилось видеть в них отражение собственного нисхождения.
Белое безумие.
Два зверя в одной клетке из переплетенных тел. Два скользких, извращенных ума, связанных между собой сетями заблуждений, самовлюбленности и предрассудков. Каждый воспринимает все, как должное. Каждый думает о том, как повезло тому, второму. Каждый считает, что его нельзя не хотеть. Каждый знает, что он – лучший. И все же – тянется к другому жадными губами, изголодавшимся телом, каждой клеточкой, желающей заполучить именно эту плоть и кровь. Они ненавидят друг друга, как могут ненавидеть лишь самые диаметральные противоположности.  Джируга почти уверен – Гранц ни для кого не жалеет улыбок, взглядов и стонов удовольствия. Ходячий секс – его натура. Обольстительность – второе я.. Они прекрасно знают, что все было бы гораздо лучше, будь один из них убит руками другого: слишком близко каждый из них подошел к тому, что бережет визави. И никогда не сомневаются, что силы хватит. Но..
Ннойтора глухо рычит, вбиваясь в уступчивое тело. Оно обволакивает, словно идеально сшитая перчатка – мягко и туго. Гладко настолько, что рука сама тянется к паху Восьмого. У Октавы идеальное тело. Ни одного шрама, пятнышка или волоска. Оно обтекаемое, словно обкатанный морем голыш, и мягкое, как обточившая его вода. У него тонкие кости, и немного удивленный короткий крик боли, когда он пережимает хрупкие руки, пьянит сильней, чем пролитая кровь. Джируге нравится обладать. Держать в своих обветренных руках шелковистость кожи, нежную настолько, что он может ее ощутить. Ему нравится сжимать маленькие округлые ягодицы, зарываясь носом  в затылок или ямку между ключиц, и чувствовать запах совершенно иной, нежели у сотен других гипотетических самок и самцов. Нравится смотреть в прикрытые, наглые глаза, с затерявшейся в них глумливой улыбкой и скалится в ответ, с жадностью проглатывая каждый стон, взмах ресниц или трепетание крыльев утонченного носа. Все сойдет. Ведь эти моменты близости, больше похожие на попытку убийства, нежели на единение двух тел, лишний раз подтверждают, что они скорее действительно прикончат друг друга, нежели позволят кому-либо занять их места. Увы, им неизвестна боязнь потерять. Но чувство собственности, когда укусы – не только проявление страсти, но и клеймо – вполне. Пусть люди занимаются извечным поиском любви. Хищнику и жертве легче понять, что нет ничего более крепкого и долговечного, чем жажда обладания, способность иметь желаемое тело, возможность делать с ним все что угодно, только потому, что они – идеальные осколки кривого разбитого зеркала.
Квинта в полголоса матерится, отталкивая руку Восьмого.
- Дрочить будешь, пока меня нет, - шипит он, сжимая член Гранца-младшего шершавыми, истертыми пальцами.
И, прежде чем тот издаст хоть слово протеста, - затыкает ему рот крепким, властным поцелуем.
Знай свое место, С-сзаэль. Твое единственное. Законное. Место.

+1


Вы здесь » Блич. Душевные истории » Прошлое » Новое назначение